Елена (personal_right) wrote,
Елена
personal_right

Я буду жить вечно... (из серии Взрослая жизнь)

Сегодня после встречи с подругой (мы жарили грибы с картошкой и ржали над всем подряд. Это были синявки!!! ), я решила просмотреть старые записи и файлы, созданные когда-то и заброшенные. И нашла отрывок из очередного романа, который я наверное, не допишу никогда. Хотя кто знает. Есть у меня мечта, когда дети подрастут сдать их папам и свалить на 1 год, в лес, к реке, в домик из дерева, где есть банька и высокий забор. Где я укутавшись в плед буду пить чай, кофе иногда коньяк. Буду писать что-то для себя в стол, для родных, для друзей. О а у друзей я скоро спрошу разрешение, написать их истории (не сюда а так лично в руки). Куда будут приезжать в выходные мои друзья и родные, а я их принимать. Жарить мясо. Топить баню. Они будут спорить и рассказывать мне, что в мире происходит. Дети обниматься со мной. Муж будет уговаривать вернуться домой (бесполезно как всегда) . С завода будут звонить по каким-то вопросам, а я их успокаивать, что вы уже ребята и без меня справитесь. А я буду жить это время без телевизора. Наверное мне будет лет 45, где-то так. Но это мечты все мечты. Всегда во всех романах и рассказах, имена родителей будут имена моих родителей, это просто данность. Не проводите аналогию. И так кусочек романа, который я никогда не допишу!
- Я никогда не думала, что моя дочь будет кем-то особенным, – седоволосая женщина говорила в микрофон так тихо, что журналистке приходилось держать микрофон почти у рта, – думала, все будет, как у всех. И дело не в том, что вам всем кажется, не в том, что вы все в ней видите, дело в том какая она, как она обо всем, об этом думает, что она с этим делает, понимаете?! Вот вы считаете, это у вас выбора нет, вообще у всех нас нет выбора, ошибаетесь! Это у нее его нет, не было и не будет.
Она замолчала, казалось, целая вечность прошла прежде, чем она продолжила говорить. А за окном тем временем шел снег, летел с неба большими белыми хлопьями, совсем, как в тот день, в тот самый день почти шестьдесят лет назад 07.12.1982 года.

- Скажите, что это скоро закончится! Аааааааа! – Вера вцепилась в белый рукав врача.
- Успокойтесь, схватки усиливаются, скоро родите, дышите глубже, не тратьте силы на крик, – он брезгливо одернул руку от самой неугодной ему пациентки.
Веру привезли за два часа до конца его смены, он так устал, сегодня он уже принял роды у трех женщин, поэтому он был уверен, что другой акушер будет заниматься ей. Но молодая роженица никак не отставала от него, хватала, крутила ему руки, не давала делать свое дело. Когда ему окончательно надоело уговаривать ее просто лечь на кресло и ждать, он просто ушел курить, бросив ее одну в родильной комнате.
На лестничной площадке он столкнулся со своей любовницей, медсестрой из хирургии, она давно его поджидала. Надо сказать, встреча была неприятной. Девушка кричала, требовала, чтоб он немедленно пошел и позвонил своей жене, все рассказал о них или она сама это сделает. Врач не слышал ее, раздражение было на таком пике, что он сам не понял, как замахнулся, но рука повисла в воздухе. Медсестра заплакала, он не кинулся успокаивать, он просто пошел выше по лестнице.
Позже, через тридцать лет, когда он будет вспоминать этот день, вернее его будут пытать, будут колоть препараты, будут гипнотизировать, угрожать, он вспомнит этот день в мельчайших подробностях.
Он курил медленно, думал о том, что хотел бы уехать подальше из этого проклятого города, где встретил свою жену, будучи на практике, где родились его две дочки, копия мама, где он встретил свою любовницу, где он потерял все свои мечты. Поток плохих мыслей прекратил чей-то голос:
- Владислав Сергеевич! Идите скорее, кажется, головка пошла!
Он побежал. Вера уже лежала на кресле, лицо ее было синее, венки выступили на лбу, из груди вырывался рев.
– Ну что, у нас, головка пошла! Давай поднатужься! Молодец! – Владислав, вдруг повеселел, давал четкие указания медсестрам.
– А! Доктор он застрял! – роженица резко выгнулась, и ребенок появился на свет.
– Не он, она! Поздравляю у Вас дочка! – он вынул слизь изо рта малышки, слегка хлопнул ее по спинке и она на удивление всем заулыбалась.
Вот, что смог вспомнить старый врач, давно прекративший свою практику, когда его пытали, спустя тридцать лет.

– Вы говорите о выборе жить или умереть? Мы все умрем, поэтому у нас нет выбора? – журналистка напряженно смотрела на Веру, лишь иногда оборачивалась, проверить работает ли камера.
– Да. Моя дочь не может умереть, в этом ее дар и проклятье. Людям пора узнать всю историю, как она есть. Мы очень переживали, когда выбирали журналиста, все думали, как сделать это интервью самым честным и полным. Не бойтесь за вашу камеру, кроме нее здесь еще пять штук скрытых. За нами следят пятеро доверенных лиц, о них я тоже вам расскажу, но позже.

Вера стояла на крыльце роддома, как положено с розовым конвертом в руках. Малышка сладко спала и как всегда во сне улыбалась. Медсестры, что пеленали ее, восторгались такому спокойствию новорожденной. Девочка не плакала, она, словно подзывала к себе, если было мокро, если хотелось, есть, если животик болел, а когда получала свое - улыбалась, всегда улыбалась. Небо было голубое, без облачка, ни одной снежинки. Мороз слегка щипал щеки, но Вера не замечала этого, она ждала мужа и радовалась, что уже скоро поедет домой. Он приехал, как обещал в одиннадцать, выскочил из москвича за рулем, которого сидел их друг Николай, выхватил из машины шаль и побежал к ним, но с радости не заметил, что под ногами лед запорошил снег и поскользнулся. Малышка в этот момент, словно мяукнула. Все закончилось легким ушибом, но это самое мяуканье из розового одеяла, заставило Мишу, мужа Веры, буквально вскрикнуть имя дочери:
– Мия! Мы назовем ее Мия, мурлычет ведь, а не угу гукает. Вера, не смейся! – он поднялся с колен и посмотрел на лицо своей первой дочери. – Ну, точно, Мия Михайловна!

– Знаете, мой муж говорил с Мией на каком-то своем языке, иногда мне было неуютно рядом с ними. Она всегда, понимаете, всегда была самостоятельной: в год, в два и в десять. Такая спокойная, не было всех этих: мам, я описалась, мам я хочу кушать, мам, меня мальчик обидел. Иногда мне, казалось, что я вообще ей не нужна. Но это все отступление. Вам стоит поправлять меня, моя память и внимательность не так хороши, как раньше… – Вера перевела дыхание и продолжила свое интервью.

Миша не мог много времени проводить с дочерью, потому что очень часто уезжал в командировки. Он был классическим дальнобойщиком, который любил дороги, любил читать, и очень любил женщин. Но в те моменты, что он появлялся в доме, царило счастье и смех. Вера выхватывала из его рук тяжелые сумки с подарками, продуктами, бросала их в сторону и висла на шее. Мия сначала встречала отца улыбками и мурлыканием, через три месяца звонким смехом, через полгода стуком игрушек об кровать. Вера сразу заметила, что дочь чувствует приезд отца. В 1983 году не было сотовых телефонов, и точную дату приезда не мог знать никто, кроме него самого, но Мия знала, всегда знала. В один из таких дней, Мие тогда исполнилось десять месяцев, и она пыталась встать на ноги самостоятельно и пойти ножками, должен был приехать отец семейства. Вера все ждала знаков от дочери, очередного всплеска эмоций, но Мия была очень серьезной и ни разу за день не улыбнулась. В десять вечера Вера уже не находила себе места, она пыталась занять себя делами и говорила в слух:
– Надо же первый раз позвонил соседям, предупредил, что будет сегодня и никак не едет. Что же это?! А дочка?! Молчишь?
Мия вдруг встала с ковра, уверенно так встала, посмотрела на мать и пошла ей на встречу.
Вера боялась шелохнуться, вдруг упадет, ведь до кресла, в котором она сидела было метра три, и подскочить к ней она бы не успела. Но Мия шла уверенно и ровно. Вера не верила глазам своим, дочь не просто подошла к ней сама, она обняла мать за шею и тихо, но отчётливо сказала:
– Папе больно.
Вера положила ладони на щеки своей дочки, посмотрела в ее зеленые глаза и ответила:
– Что?
Но Мия не собиралась больше ничего говорить, она села на пол и обратно к игрушкам уже поползла.
Ночью Вера не сомкнула глаз, она сидела у кроватки и теребила в руках пояс от халата. Ей казалось, что она сошла с ума, что ребенок не может вот так заговорить, не может просто взять и пойти, как взрослый. Она всматривалась в личико малышки, пытаясь откинуть мысли о муже, сводила все к тому, что она устала сидеть дома одна с ребенком, что надо бы что-то изменить, съездить к маме в деревню. Просто сменить обстановку, вот о чем она думала, когда в дверь позвонили. Она метнулась, случайно задев кроватку, сработал маятник, и она закачалась, Мия открыла глаза. Вера остановилась, думала, сейчас она заплачет, но дочь просто смотрела на нее и редко моргала. Тогда в дверь снова позвонили, Вера побежала открывать, но на пороге вместо мужа увидела соседку Галю.

– Тогда я сразу все поняла, поняла, что Миша разбился. Дальше был кошмар, Мию я отдала сестре Миши, наняла машину и поехала в Пермь. Я ничего толком не знала, просто ехала с мыслью, что он не может умереть, что он обязан жить, ведь у него есть я и наша дочь…– старая женщина вдруг замолчала и снова посмотрела в окно, журналистка затаила дыхание.

Вера приехала в больницу в девять утра, под ее красивыми голубыми глазами, красовались черные круги, волосы выбивались из под платка, небрежно повязанного еще ночью. Она нашла хирургическое отделение, подошла к стойке медсестры и хриплым голосом назвала имя мужа. Женщина в белом халате сочувственно посмотрела на нее и предложила присесть, пока она сходит за врачом.
Это были сложные несколько минут, они были тяжелее всех тех долгих месяцев его предыдущих поездок. Вера не хотела плакать, не за что, она готовилась к самому худшему, но надеялась, что это все пройдет. Седоволосый врач не заставил себя ждать, он стоял такой могущественный с четкой складкой над бровями, которая не разглаживалась даже тогда, когда он улыбался.
– Ваш муж сейчас в реанимации, состояние его стабильное, но давайте я по порядку все расскажу, пойдемте в ординаторскую я заварю чая, думаю, у нас обоих была сложная ночь. Хорошо? – он положил ей руку на плечо, одобрительно кивнув.
Вера пошла за ним, но в ординаторской вместо чая на столе стоял коньяк.
– Садитесь, разговор не простой. Михаила нашли в тяжелом состоянии, руки и ноги переломаны в нескольких местах, не буду углубляться, насколько сложно было собирать его кости. Но это не самое страшное, он сломал позвоночник, на девяносто процентов он больше не сможет ходить, никогда. Готовьтесь к сложному реабилитационному периоду. Вот теперь все. Хотите выпить? – доктор снова положил свою руку ей на плечо.
– Мне нужен телефон, – только прошептала несчастная женщина.
– Пожалуйста, – он показал ей на свой рабочий стол.
Вера медленно набирала номер по бумажке, а когда услышала голос сестры своего мужа, спросила:
– Шура, как Мия? Плачет? Что? Ало? Плохо слышно. Повтори? Говорит, хочу к папе, плачет и говорит. Шура, ей 10 месяцев она не умеет говорить! Как это может быть? Слушай меня внимательно, у меня в диване в коробке из-под монпансье лежат деньги, возьми их, бери Мию и найми Николая или кого-то другого и приезжай сюда. Хорошо! Ты все поняла. Вещи собери. Что? Перестала плакать. Вот и хорошо. Я буду ждать Вас в больнице, – Вера положила трубку. – А теперь доктор дайте мне выпить и проводите посмотреть на него.
В палате пахло кровью и спиртом, сразу две капельницы что-то вливали в кровь ее мужа. Вера упала перед кроватью на пол и наконец-то позволила себе разрыдаться во весь голос, доктор молча вышел и закрыл за собой дверь.

– Понимаешь, – она продолжала свое интервью, – я тогда выплакала все слезы, что во мне были, после того дня я больше не плакала, до вчерашнего дня. Сама знаешь, что сейчас происходит в мире – это война! Словно ад и рай сошлись на земле, а она там одна против всех и за всех одновременно. Как бы я хотела увидеть сейчас ее глаза, обнять ее.
– Давайте остановим камеру, Вы передохнете, – журналистка сочувственно, но с огромным уважением посмотрела в глаза Веры.
– Нам нельзя останавливаться. Думаю, уйдет три дня на то, что бы я все рассказала, потом тебе надо будет смонтировать материал, потом выпустить. За это время, за каждую секунду, будут платить люди, своей жизнью, понимаешь. Но нам нужно не об этом думать. На чем я остановилась? Ах, так. Когда Шура, сестра моего мужа добралась до Перми, было уже очень поздно, их не хотели пускать. Но тот доктор, я не помню его имени, жаль, приказал, и, в общем, мы были снова вместе с дочерью.

Вера первым делом дала дочери грудь, от перерыва в кормлении ее раздуло, пока дочь жадно поглощала молоко, она всматривалась в ее личико. Обычный ребенок, белая кожа, черные волосы, носик такой смешной, как у папы, длинный. Когда Мия закончила, она вдруг резко отпрянула от груди и сказала:
– К папе!
Все с этого момента, Вера поняла, ее дочь умеет говорить, все это не шутка и не кошмар, ее ребенок умеет говорить в десять месяцев. Она взяла ее на руки и пошла из сестринской комнаты в палату к мужу.
Мия вырывалась из рук, тогда мать опустила ее на пол. Мия пошла ножками так же уверенно, как тогда в комнате, той самой ночью. Малышка подошла к кровати, положила свои ручки на руки отца и тут что-то случилось. Вера не верила своим глазам, она отчетливо видела, как кости мужа шевелятся под кожей, как сама кожа растягивается и розовеет. Видела, как дочь что-то шепчет, чувствовала, как запах в палате меняется, становится прозрачным, свежим, легким. Через несколько минут Мия отпустила руку отца и слегка пошатнувшись, шлепнулась на попу. Мать подскочила к ней, схватила на руки, прижала к себе и зашептала:
– Что же это? Как ты это сделала? Мия? Доченька?
Мия уткнулась в русые волосы матери, обняла ее за шею, но ничего не ответила. Вера унесла ее в палату, которую им любезно выделил тот самый хирург. Мия почти сразу уснула, во сне она улыбалась и как всегда мурлыкала. Мысли молодой женщины путались, она все пыталась найти какое-то объяснение всему происходящему, но не находила. Взгляд блуждал по стенам, окрашенным в зеленый цвет. В окно стучали ветки старого тополя, и кажется, шел дождь. Ближе к ночи она попросила дежурившую медсестру присмотреть за спящей дочерью, чтоб дойти до палаты мужа. Там в коридоре она столкнулась с врачом, он был явно чем-то озадачен, крутил в руках бумаги и качал головой.
– Добрый вечер, – Вера остановилась напротив, – почему Вы все еще здесь, Вам ведь тоже нужен отдых, Вы столько для нас сделали.
– Кроме Вашего мужа в моем отделении еще двадцать человек, но я не поэтому все еще не ушел. Скажите, какая группа крови у Вашего мужа? – он снова уставился на листки бумаги в руках.
– Первая положительная, как и у меня. Ему нужна кровь? Я могу стать донором, – она говорила и пыталась понять, почему складки на его переносице разгладились.
– Странно, вчера у Вашего мужа действительно была первая положительная. Сегодня вечером у него снова взяли анализы, медсестра перепутала и вместо общего анализа, пометила определение группы крови. Результат вторая отрицательная. Я решил, что это ошибка и еще раз отправил новый образец на исследование, результат тот же, вторая отрицательная. Но вчера при операции мы делали переливание крови именно первой положительной, он умер бы, если бы у него была вторая отрицательная. Я ничего не понимаю. В общем, Вы правы, пойду домой, завтра увидимся. Дежурный врач держит все на контроле, Вы не переживайте, идите спать, – он не дождался от нее ответа и пошел дальше.
Вера вошла в палату, приблизилась к телу мужа, он выглядел гораздо лучше, отеки значительно спали, на щеках даже вырисовывался румянец. Она аккуратно погладила его по перебинтованной голове и сказала:
– Поправляйся.
Еще ей очень хотелось его поцеловать, но она не успела наклониться, как дверь за спиной скрипнула. В дверях стоял доктор и держал на руках Мию.
– Что случилось? – испугалась Вера.
– Вы не поверите. Я сам ничего не понимаю. Зашел в вашу палату, дать указания медсестре, она паразитка уснула прямо на кресле. А Ваша дочь сидит на кровати и тянет ко мне руки. Сказала мне идти к папе. Сколько ей? Год? – он передал Мию матери.
– Ей десять месяцев. Я сама не знала, что она говорит. Вчера ночью заговорила перед тем, как мы узнали, что случилось, – Вера не решилась рассказать остальное.
– Ясно. Идите спать. До завтра. Пока малышка, – доктор улыбнулся.
– Пока Аркадий, – ответила девочка.
Доктор вопросительно посмотрел на мать, снова на ее дочь, судорожно соображал, кто мог сказать малышке его имя, но от усталости он так и не вспомнил, что ни Вере, ни тем более малышке он не представлялся.
Когда доктор ушел, Мия снова вырвалась у матери из рук, точно так же, как несколько часов назад подошла к кровати и положила свои ручки на руку отца. В этот раз Вера четко разглядела, как между кончиков пальцев Мии и кожей мужа пробегают маленькие искорки.
– Вы знаете, я забыл предупредить, – в палату снова вошел доктор, уже в верхней одежде, но он забыл, что хотел сказать, потому что перед ним вырисовалась необыкновенная картина.
Гипс и повязки словно отделились от пациента, они висели в воздухе сверху, словно, кто-то срезал их и подвесил на невидимые нити. Голое тело пациента светилось, какие то дорожки света, как электричество по проводам, бегали по венам. Что-то внутри пациента хрустело и щелкало. Доктор даже дышать боялся, он ловил каждый миг этого чуда. Воздух вдруг стал чистым, как в горах свежим, от чего даже голова закружилась. Он облокотился о дверь, и она скрипнула. Мия обернулась и уставилась прямо в глаза доктору. Аркадий не выдержал пристального взгляда и закрыл веки, а когда открыл, как ему показалось через пять секунд, то не было уже никакого свечения, больной лежал так же в гипсе, Вера стояла спокойно рядом и держала спящую дочь на руках.
– Вы что-то хотели доктор? – Вера направилась к нему.
– Хотел предупредить, что завтра меня не будет. Доктор Воронов будет следить за Вашим мужем, до свидания, – Аркадий снова нахмурил брови и ушел.
Только за ним закрылась дверь, Мия открыла глаза и шепнула маме:
– Пойдем спать, я устала.
Шура не захотела смотреть на брата, она слишком сильно любила его, боялась, что не выдержит и у нее случится истерика, поэтому она вместе с водителем Николаем, сразу, как передала Мию, отправилась домой в родное село Кашино. Всю дорогу она вспоминала детство своего брата.
Миша был ее младшим и единственным братом, разница в возрасте двадцать лет, не мешала им всегда находить общий язык. Так получилось, что отец Шуры погиб на войне, они с матерью переехали на Урал в небольшое село, недалеко от Екатеринбурга. Позже ее мама вышла второй раз замуж, в тридцать восемь лет, ее звали Елена. Самой Шуре тогда уже было восемнадцать. Никто не ждал, что Елена сможет родить ребенка в сорок лет, но чудо случилось, и на свет появился Миша. Про таких говорят, родился в рубашке. С самого рождения он все время попадал в какие-то страшные ситуации. Однажды, когда ему исполнился год, мама Лена поехала в город и оставила его с отцом Владимиром вдвоем. Грудью она его не кормила, поэтому, могла отлучаться надолго. Владимир обещал, что будет следить за сыном, и что ничего страшного не случится. Лена могла не ехать, но ей так опостылел дом, куры, корова и даже малыш, что она ни секунды не думала, отвечая «да» соседям, когда те позвали ее с собой в Екатеринбург за покупками на машине. Лена завидовала соседям, потому что у них была волга.
Владимир же, надеялся, что когда жена уедет, он спокойно проведет день. Она была очень властной и шумной женщиной, командовала каждую минуту, подай, принеси, убери. Он любил свою черноволосую жену, но он очень от нее уставал. Сразу, после ее отъезда он усадил сына в большую пластмассовую корзину, накидал туда погремушек и пошел во двор колоть дрова. Чтоб было веселее, включил радио и махал колуном в такт нудному голосу диктора, рассказывающему о каком-то новом писателе.
Миша уже через минуту перевернул корзину и ползал по комнате из угла в угол, особенно его внимание привлекал шкаф с зеркалами, на четырех ножках – трюмо. На полочках стояли блестящие флакончики, какие- то запонки, расчески, все это он решил заполучить, любой ценой. Ходил он еще очень плохо, поэтому подполз и, схватившись за край полки, пытался подтянуться к заветной цели.
– Здравствуйте, – Шура открыла ворота и, опустив глаза, подошла к отчиму.
– Зачем пришла? – у Владимира не складывались отношения с падчерицей, потому что однажды, через год после свадьбы с ее матерью, она видела, как он после смены зашел в дом на соседней улице, где жила всем известная потаскуха Людка.
Шура не рассказала матери об увиденном, но Владимир всегда при встрече читал в ее глазах обвинение.
– Мне дали отгул на работе, я уже вторую субботу работаю. Решила помочь с Мишей. Мама уехала? – падчерица приблизилась к входной двери.
– Уехала, – сквозь зубы ответил он.
БаБах! Грохот послышался из дома. Шура резко распахнула дверь и помчалась в гостиную, Владимир побежал за ней. То, что они увидели, напугало обоих. Трюмо лежало на полу, две дверки на ребрах, третья как крышка, а внутри Миша, как ни в чем не бывало.
Шура вытащила его, а отец поскорее поставил трюмо на место.
– Ленка меня убьет. Духи в дребезги. Комната год вонять будет, – он отшвырнул ногой разбитый пузырек. – Дай его сюда, я пойду за ремнем.
– Только тронь! Ему же годик! Я все матери расскажу про Людку, понял. Никогда не смей его трогать. Уговор? – Шура прижала ребенка к себе.
– Уговор, – обреченно повторил он.
Таких вот историй со шкафами, дровами, речкой, горкой и домашними животными было очень много. И каждый раз, Миша выходил из этих несчастных случаев без единой царапины. А тут такое. Шура не заметила, как вернулась в родное село. И теперь ей надо было настроиться на встречу с матерью, которая ничего еще не знала о том, что произошло с ее любимым сыном. Несмотря на то, что Миша с двадцати лет жил отдельно, его мать считала его абсолютно не самостоятельным. Веру же она просто ненавидела. Все в ней казалось ей недостойным ее сына. И бедная, и глупая, и не красивая и за ребенком плохо смотрит, и готовит не вкусно – все ей не нравилось. Шура не сомневалась, что в том, что случилось с Мишей, мама обвинит снова свою невестку, поэтому решила отложить разговор как минимум до того момента, как будут известны перспективы лечения.

Вера понимала теперь абсолютно четко, что ее дочь имеет способности к лечению людей какой-то невероятной силой. Дедушка Веры тоже врачевал, она пыталась вспомнить его, угрюмого, одинокого, живущего в лесу в какой-то хибаре. Он умер, когда ей исполнилось десять лет. Никто не знал, сколько ему было на самом деле лет тогда. Но в деревне ходили слухи, что он перешагнул столетний рубеж. В дом к нему приходили люди каждый день, кто за советом, кто за помощью. Его звали Филипп, чудное имя для глухой деревни севера Урала. Отец Веры Дмитрий не говорил о дедушке никогда, но любопытная Вера все-таки выспросила у соседей, почему ее отец и дед не общаются, и не выносят друг друга. Эта история началась во время Русско-Японской войны. Филиппа отправили воевать, он оставил в деревне свою жену Любу и двух сыновей, а когда вернулся через два года, его ждали уже три сына, последнему было чуть больше полутора лет.
– Вот Филюшка, это Дима, твой младший, шустрый растёт, – она протянула ребенка мужу, но Филипп бросил сумку на пол, распахнул дверь и убежал в лес.
Его искали всей деревней, нашли под утро в соседнем селе в доме лесничего, он был сильно пьян. Филипп не вернулся домой. Он ничего никому не объяснял, но в свою родную деревню он с тех пор не приходил.
Когда Диме исполнилось десять лет, во дворе за школой кто-то неосторожно бросил фразу:
– Димка сын шлюхи!
В тот день он перемолотил почти весь класс без разбору, с синяками остался каждый его одноклассник. Он побежал к матери в коровник, схватил ее за руку и потащил в сторону леса.
– Димочка, что случилось? Куда ты миленький? Меня же выгонят с работы за прогул, остановись, – мать выкручивала руки.
– Пошли к отцу! Пусть вернется в дом! Сколько можно с позором жить. Тебя шлюхой называют, меня ублюдком. Ты же говорила, что отец ушел, потому что его контузило, и он нас всех забыл. Вот пойдем к нему, и пусть все вспомнит. Мне батя нужен, поняла! – он никогда не плакал, обладал очень сильным характером, даже где-то жестким и говорил, как взрослый мужчина.
– Хорошо, пойдем, в воскресенье пойдем. Но ты должен знать, я твоему отцу не изменяла. Он на войну ушел, я уже была беременная, но не сказала ему, чтоб он не волновался. Он ведь один в деревне толковый мужик был. Знаешь, как все мне завидовали. И охотник, и рыбак, и детей любит и всегда поможет, он один все наши травы знает, от чего какая помогает. Один у него был недостаток, ревнивый очень. Он до дома дойти не успел, как вороны местные напели ему, что ты не его сын. А он поверил и домой с тех пор не возвращался, понимаешь. Сколько я слез под окнами его берлоги выплакала, сколько я ему писем написала, с тобой маленьким ходила. Не верит он мне, понимаешь, не верит. Сказал еще раз приду, и тебя и меня зашибет, – она поцеловала сына и вернулась в коровник.
Димка в тот день решил для себя, что папа его обязательно примет и поверит матери. Он смиренно ждал воскресенья, больше не обращая внимания на других ребят в деревне. Старался в школе, даже пятерку по математике получил, собирался тщательно к отцу, поделки из дерева собрал, тетради свои, фотографии даже у матери из сундука достал, где он с классом. Все думал, что будет говорить ему при встрече.
Позже он проклинал день их встречи, и всю жизнь о нем помнил, особенно перед своей собственной смертью.
Дима шел с матерью по лесу известной ему тропой, он и раньше прибегал к дому отца, даже как-то разговаривал с ним, выпрашивал, почему тот один живет. Филипп отвечал всегда одно и то же, что нет у него семьи, нет детей. Все это подтверждало легенду матери, что отец их забыл, что памяти у него нет. Они остановились перед крыльцом, Люба хотела повернуть назад, плохое предчувствие не давало сил ступить на порог. Но дверь сама отварилась. Филипп отшвырнул мальчишку, сам же схватил жену за руки и так тряханул, что она как тряпичная кукла повисла в его руках. Димка бросился на него с кулаками, кричал, плакал, пинал, но Филипп снова отшвырнул его в сторону и вернулся в дом, как ни в чем не бывало.
Димка пытался мать поднять с земли, он прислонял свое ухо к ее груди, но не слышал сердца.
– Мам, мама! Вставай мама! Вставай же! – вырывалось с хрипом из его груди.
Позже на суде, когда он давал показания, а потом выслушал оправдательный приговор, мол, отец не убивал ее, а просто сердце у Любы остановилось, приступ. Он возненавидел своего отца еще сильнее и поклялся, что отомстит ему. Но так ничего и не сделал.
Вера тоже бегала к дому своего деда Филиппа, но с подружками, потому что про него ходили нелепые в ее время слухи. Что дед этот леший, что умеет чудеса творить, что животные его слушаются.

– Знаете, я тогда в серьез думала, что дар моего деда Филиппа передался через поколение моей дочке Мии, но я ошибалась. Да и дед мой чудеса не творил, он просто хорошо знал природу. Эта история с убийством моей бабушки, так потрясла меня в детстве. Но не потому, почему Вы подумали. Я не могла понять, почему мой отец такой волевой, такой сильный, смелый и не отомстил ему. Если бы не моя дочь, я бы, наверное, так до самой смерти и рассуждала бы сама с собой об этой семейной истории. Но некоторые вещи нужно просто отпускать. На чем мы остановились. Я рассеянно рассказываю. Простите. Так, где мы закончили? – Вера улыбнулась своей слушательнице.
– Вы закончили на том, как Мия что-то сделала с отцом, когда он попал в аварию, только мне не совсем понятно, ну светилось тело, воздух менялся, как это повлияло на Вашего мужа? – журналистка говорила с волнением, с каждой минутой ей становилось все интереснее, а что же будет дальше.


Утром Вера вместе с дочерью шла по коридору в сторону палаты, как на их пути, как гора вырос Аркадий. Он выглядел озадаченным, под глазами черные круги, волосы взъерошены.
– У Вас все в порядке, почему вы молчите? – Вере было не по себе от его пристального взгляда.
– Нам нужно поговорить с глазу на глаз, оставьте дочь на посту и зайдите в ординаторскую. Прямо сейчас, – он еще серьезнее посмотрел на Мию, та мурлыкнула в ответ и улыбнулась.
Вера послушно отвела дочь к медсестре, сама пошла к доктору. Сначала он молчал, она стояла и боялась заговорить, боялась, что спросит о том, что вчера увидел, ведь она сама еще в этом не разобралась. Шли минуты, но он продолжал молчать. Тогда ее терпение лопнуло, и она сама заговорила:
– Чего вы хотите?
– Сначала я думал, что хочу знать, что черт подери, вчера произошло в палате!? А сейчас смотрю на вас и понимаю, что и вы, как и я не в курсе, – он указал ей рукой на стул рядом с собой.
Вера села и по ее позе, обмякшей и безвольной, можно было сказать, она в растерянности.
– Я Вам так скажу. Я вернулся ночью. Я был у вашего мужа. Ему намного лучше. Он говорит. Он шевелит пальцами ног, рук, он может крутить головой и требовал отпустить его в туалет. Я поставил ему успокоительное, чтоб он уснул. Потом утром еще раз. И вот он спит. Но если он проснется. Если его посмотрит кто-то, кроме меня. То боюсь не вы, не он, никогда не будете знать покоя. На лицо что-то чудесное. И если это случилось, значит на то воля божья, – он достал крестик, прижал его к губам.
– Вы не скажете никому? Я вас умоляю, я не знаю, как?! Я не понимаю, как она это сделала?! Я не знаю, что с этим делать?! – теперь Вера положила ему на плечо руку, как позавчера делал он.
– Я врач. Я хирург. Я людей разрезаю, собираю, зашиваю, понимаете. За пятнадцать лет практики я сделал очень много сложных операций, люди выживали, люди умирали, люди, понимаете. Я своего сына месяц назад не смог спасти! – он разрыдался.
Вера кинулась его обнимать, потому что увидела в его глазах столько боли, страдания и горя, она не могла этого не сделать.
– Вера, дочь твоя сотворила чудо, – с надрывом продолжил он, – но об этом никто не должен знать, поняла. Твою дочь не оставят в покое, никогда. Люди будут болеть, и умирать каждый день. Я бы хотел иметь такой дар, как у нее, весь мир захочет иметь этот дар. Прячь ее. Сегодня я переведу его в вашу больницу, у меня есть связи, договорюсь, закажу скорую из вашего города, историю болезни перепишу. Никто ни о чем не догадается. Сам возьму отпуск и приеду к вам. Напиши мне адрес. А там уже спокойно поговорим. Надо спешить. Я Воронова отправил в отпуск, но если мы задержимся здесь, если кто-то осмотрит твоего мужа, я не смогу объяснить его чудесного выздоровления. Теперь все. Иди вещи собирай и жди меня, – он договорил и вытер сухой ладонью свои слезы.
– Спасибо, – только ответила она и поспешила за дочкой.
Все было, как он сказал. Скорая помощь приехала через пять часов. Он лично проконтролировал их погрузку. Сунул фельдшеру больничную карту, которую за два часа до этого кропотливо заполнил.

– Что он написал в карте? – журналистка затаила дыхание.
– А написал он, что у Миши была закрытая черепно-мозговая травма и ушибы. Что пролежал он в больнице две недели, что состояние его стабильное и так далее. Дело в том, что перед тем как мужа загрузили в машину, ему нужно было снять гипс и все повязки. Для этого он попросил бригаду санитаров из своего отделения спустить его на первый этаж в терапию, отпустил их, а там оправдываясь перед медсестрами, что ребятам нужно было наверх на срочную операцию, уговорил помочь снять гипс. А под гипсом здоровое тело моего мужа и ни одного шрама. Вот так.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Buy for 10 tokens
Обычные люди разных профессий интервью. Новый канал на Ютуб. Буду благодарна новым подписчикам!
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments